Toto Cutugno

Он в самом деле сделал карьеру. Начал с игры на барабане в провинциальном оркестре, а теперь его диски продаются по всему миру миллионными тиражами. Есть чем гордиться. Но, несмотря на успех, кое-что до сих пор портит ему настроение: равнодушие критики.
Тем временем менее чем через месяц его ждет очередной фестиваль в Санремо: его опять не пощадят? И он станет еще раз вторым?

Обычно люди видят тебя сидящим за фортепиано или с гитарой в руках. Но ты начинал с ударных.

Это правда. Папа, который служил на флоте, а после отставки работал в военном арсенале в Специи, очень любил музыку, играл на трубе в городском оркестре и часто приводил меня на репетиции, послушать. Я начал наслаждаться музыкой очень рано, в возрасте 7-8 лет. Однажды дирижер оркестра сказал отцу: «Но почему ты не учишь своего сына играть на каком-нибудь инструменте?» Мне нравился барабан, так что я начал учиться играть на нем, и через год стал выступать с оркестром. Это был оркестр города Специя, мы давали концерты, участвовали в шествиях, праздниках, похоронах, всего понемногу. Перейти от барабана к ударной установке было просто. На ней я играл до 19-20 лет. Но мне ее было мало, мне надо было чего-то большего, - клавишных, гитары, короче, инструмента, который позволил мне играть мелодии. И я пошел учиться фортепиано.

Когда ты понял, что музыка может стать твоей жизнью?

Я открыл себя, если можно так выразиться, около 16, когда у меня стало появляться желание что-нибудь написать. Так родились мои самые первые песни. Я писал их с Адальберто, моим другом, который помогал мне с текстами, но это были не особо радостные песни, скорее грустные, меланхолические. Представь себе, одна называлась «Берег мертвых». В ней говорилось о Фьяскерино, месте недалеко от Леричи, в провинции Специя, где во время войны на берегу сбрасывали тела людей, погибших в ходе налетов и морских сражений. Другая называлась «Дух жертвоприношения», - короче, это были странные песни, они совершенно не были похожи на то, что слушали в то время.

Мне очень нравился джаз: Майлз Дэвис, Оскар Петерсон, - и, естественно, ударники: Макс Роуч, Арт Блэки. Мне случилось играть в группе маэстро Дино Термине, у которого был весьма джазовый репертуар. Потом я влюбился в «Битлз».

В это время ты играл в Финляндии с Гвидо Манузарди?

В 18 лет, когда закончил школу. Он взял меня в качестве ударника. Я был там семь или восемь месяцев, потом был вынужден вернуться, чтобы служить в армии.

В интернете написано, что твои первые группы носили невероятные названия, вроде «Нострадамус», «Осколки стекла» и «Accadimenti terapeutici». Это правда?

Нет, неправда. Моя первая группа называлась «Toto e i Rockers». Это был 1962: мы попытались выступить в Лидо ди Камайоре, в Тоскане, на пляже, и нас сразу же освистали. Так что группа тут же распалась.

Да, это была группа Гиго [Ghigo Agosti, прим. пер.], автора песни Coccinella. Я познакомился с ним в Милане, и мы стали такими друзьями, что создали эту группу, которая, впрочем, просуществовала очень недолго: мы выступали три или четыре месяца в клубе «Колумбус» в Падуе. Сразу после этого я создал «Тото и тати».

Когда я играл с Дино Термине, я начал пробовать петь кое-какие свои песни. Однажды вечером, в Марина ди Каррара, один господин, который пришел меня послушать, пригласил меня за свой столик. Его звали Бьянко, и он был владельцем «Санта Теклы» в Милане [музыкальный клуб, очень популярный в 50-60-е гг., прим. пер.]. Он сказал, что я молодец и предложил мне приехать в Милан, так как хотел организовать для меня прослушивания в фирмах звукозаписи. Я не стал долго думать. Для того, чтобы дать мне возможность заработать, он организовал мои выступления в «Санта Текле», и я четверть часа исполнял свои песни. Но народ смеялся, потому что эти песни действительно были странными. Я пробыл там месяц, может быть, полтора.

Я жил у Гиго, в его доме на улице Ладзаро Палацци. Гиго был невероятной личностью - сумасшедший, но очень гостеприимный. В то время я прошел также прослушивание на EMI, в «Voce del Padrone».

У Пино Кальви. Мне кажется, что песни были теми же. Может быть, была одна новая, которая называлась La ragazza della spiaggia. Кальви сказал, что, возможно, у меня есть талант, но фирму звукозаписи я не интересую. На этом закончились мои мечты.

Надежда есть всегда. Но я был довольно бестолковым. И прежде всего у меня характер был не очень покладистый, я бы даже сказал, дерьмовый. Прямо как сейчас: очень застенчивый, но в то же время очень самонадеянный. Я все время говорил: «Меня не понимают». Я приходил в фирму звукозаписи, чтобы дать им послушать свои произведения, они просили меня прийти еще раз, а я больше не приходил. Скажем, что я резко отдалился от фирм звукозаписи, вследствие разочарования. Я больше не думал про диски, думал только, как заработать на жизнь.

Однажды вечером я был в «Санта Текле» с группой, а среди публики были Майк Бонджорно и Тони Де Вита, которые тогда работали в издательстве «Curci». Они послушали нас, позвали меня и пригласили на пробы в «Carosello». Мы им понравились, и нам предложили контракт на три года.

И вас отправили на «Disco per l'estate» с Questo fragile amore, твоей песней.

Откуда нас быстро выставили. Еще один тяжелый удар. Они звонили мне, а я не отвечал, давал концерты с «Тото и тати» и работал.

Не то чтобы верил, эта группа мне была нужна, чтобы зарабатывать. Но потом в 1970 «Curci» вывело меня в Санремо как автора, мою песню пели Паоло Менголи и «Ragazzi della via Gluck» - Ahi che male che mi fai. Здесь я тоже на многое надеялся, но песня выбыла из соревнования в первый же вечер.

И вот на сцене появляется очень важный для твоей карьеры человек, Вито Паллавичини. Где ты с ним познакомился?

В «Curci». У меня уже был контракт с «Carosello», Грамитто Риччи предложил мне остаться у него в качестве автора. Я попросил зарплату, и он предложил мне 500.000 лир в месяц и офис. Так что каждое утро я ходил в «Curci», слушал песни, участвовал в пробах. Однажды я узнал, что в офисе Джованни Д'Анци будет Вито Паллавичини. «Черт возьми, Паллавичини!» - подумал я. Но приблизиться к нему было непросто, он постоянно сидел в своей комнате, в полутьме, потому что у него были проблемы с глазами, и дверь была закрыта. Но мне безумно хотелось с ним познакомиться, так что однажды я набрался смелости, постучался в его дверь и представился. Очевидно, Грамитто Риччи говорил ему обо мне, потому что он принял меня со словами: «Прекрасно! Вот он и появился...» Тогда я сказал ему: «Я бухгалтер, но пишу песни. Я бы хотел дать их вам послушать: если вы мне скажете, что они хорошие, я буду продолжать писать, в противном случае найду себе другое занятие в жизни». Он усадил меня за фортепиано и попросил сыграть ему что-нибудь из моего. Послушав пару вещей, он встал, остановил мои руки на клавиатуре и сказал мне: «А ты не хочешь приходить сюда каждое утро в девять? Мы посидим, позавтракаем, поговорим. Если ты дашь мне время, я сделаю тебя одним из лучших авторов песен в Европе!» Он именно так и сказал. Представь себе, мне было бы достаточно стать одним из лучших авторов в Милане, так что я начал приходить в «Curci» в девять утра. В ходе этих наших встреч родилась песня под названием Africa.

Среди авторов этой песни есть некий Лозито. Кто это был?

Лино Лозито, гитарист из «Тото и тати», я привел его с собой в «Curci» в качестве сотрудника. Паллавичини взял «Африку» и предложил ее продюсеру Джо Дассена, который во Франции был, как в Италии Челентано. Им она безумно понравилась, и к лету они ее записали. L'été indien заняла первое место в хит-парадах, и уж не знаю, сколько миллионов дисков было продано. Так родился композитор Тото Кутуньо. Сегодня в мире существует 150 версий этой песни.

Это был мастерский ход. Паллавичини лично мне рассказывал, как ему удалось пробиться к боссу французской фирмы «Polygram»: он явился к нему домой, к его жене, с воистину характерным подарком - кило бифштексов. Но, вероятно, это просто байка...

Вполне возможно. Вито был гениальным человеком с неистощимой фантазией.

Паоло Конте описывал мне его прежде всего как человека, который очень хорошо умел пристраивать песни, способен был доставать людей бесконечно, пока не получал то, что хочет...

То, что ты сказал... святая правда. Когда Вито вез меня во Францию в какую-нибудь фирму звукозаписи, он говорил мне: «Тото, садись за фортепиано и играй эту вещь». «Какую?» - спрашивал я в растерянности. А он, не моргнув и глазом: «Играй какие-нибудь ноты, я со всем разберусь». И импровизировал текст на французском, вторя мелодии. Сотрудники фирм звукозаписи стояли с открытым ртом, они попадались в эту ловушку: «Интересно, пришлите нам запись». Когда мы уходили, он говорил мне: «Теперь ты должен это записать». А я: «Но что именно??» Это не байки, жаль, что он не может подтвердить тебе, что это правда. Паллавичини был таким - как природная стихия.

Да, потому что после успеха L'été indien для меня открылись двери рая, появились Мирей Матье, Джонни Холлидей, Мишель Сарду, Далида. Нас называли «итальянцами», даже были про нас статьи в «Paris Soir».

Потом в 1973 вы с Паллавичини написали Volo AZ-504, которая заняла третье место на фестивале в Санремо.

Она тоже была известна во Франции: ее записал Ринго, муж Шейлы, его версия называлась Les oiseaux de Thailande.

И критики по-прежнему были настроены скептически? При всех этих успехах за границей?

Они об этом не знали, скорее даже не верили. Мне говорили: «Это очень просто - ничего не делать в Италии и говорить, что ты пользуешься успехом за границей!» На меня всегда нападали, обвиняя меня в том, что я специально выбираю темы, позволяющие играть на человеческих чувствах: Италия, мамы, дети. Помню, как однажды журналист сказал мне: «Тото, ты писал про мам, а когда про бабушек напишешь?»

Когда началась эта враждебность критиков по отношению к тебе?

Сразу же. Феджиц и все эти прочие личности всегда на меня нападали.

Челентано. Вито Паллавичини для него писал. В какой-то момент Адриано и его брат, которые были весьма инициативны, позвонили нам. И я впервые встретился с Адриано. Я волновался ужасно, потому что оказался рядом со своим кумиром.

Пытаюсь представить себе ситуацию: ты и он, с вашими такими похожими по тембру голосами...

Да, у нас похожий тембр голоса. Адриано это забавляло, он не мог в это поверить и смеялся. А я был очень застенчивый, говорил очень мало. Но в тот раз ничего не получилось, хотя бы потому, что позже, в 1977, после Gran Premio, мы с Паллавичини поссорились и порвали отношения.

Вито, ты уже на небе, и я могу сказать тебе [Вито Паллавичини умер в 2008, прим. автора]: ты был слишком высокомерным. Ты хотел мной командовать. Ты ранил мои чувства; говорил, что хочешь найти других авторов, и однажды я сказал: «Хорошо, делай все, что хочешь, но не забывай, что я - твой заместитель и твой главный боец». Он мне ответил с суровым выражением лица: «Ты что, много возомнил о себе? Я выбираю то, что мне нравится». Мы были в поезде, возвращались из Парижа, никогда не смогу этого забыть. Он сказал мне: «Вот увидишь: возьму первого попавшегося и превращу его в автора номер один». Я упал с небес: «Вито, ты это серьезно?» А он: «Конечно, серьезно, более того: с завтрашнего дня в «Curci» можешь не приходить». Для меня это был удар: у меня началась депрессия, так как Вито внушил мне, что без него я ничего не смогу. И я действительно не мог ничего писать, меня заклинило.

Благодаря мадам Лежер, из французской «Sony», которая всегда следила за нашими заседаниями в Париже и знала, какая музыка создана мной. Когда она узнала, что я порвал с Паллавичини и ничего не пишу, она позвонила мне: «Тото, ну что ты делаешь? Ты не должен бросать!» Она приехала в Милан, послушала две или три песни, которые у меня были. Судьба пожелала, чтобы Мишель Сарду, великий французский певец, взял одну из них и сделал из нее En chantant, было продано три с половиной миллиона копий, и «Midem» премировала ее как самую продаваемую песню года. Тогда я воскрес. Паллавичини же больше ничего значительного не создал. Он продолжал ездить, но ничего не добился. Потом в 1978 Майк попросил у Грамитто Риччи заставку для передачи «Scommettiamo?». Я написал Donna donna mia и сам ее записал, таким мрачным и хриплым голосом, который мне очень нравился. Майк услышал ее и сказал: «Эту песню должен петь этот Кутуньо, потому что это просто замечательно».

В авторах текста Donna donna mia значатся Майк и «синьор Но», Перегрини. Но ведь его сочинили не они, верно?

Но прошло 30 лет. Скажем так: их имена написали по издательским соображениям...

Ну ты все понимаешь. Короче, эта песня стала заставкой «Scommettiamo?», а тем временем я в Монте-Карло познакомился с Джиппи Виале, выходцем из знаменитого «Пирата» [название ресторана, прим. пер.] в Кап-Мартен, известнейшим персонажем. Он был женат на Раффаэлле Де Лаурентис, дочери кинопродюсера. Мы стали большими друзьями, с ним и с его женой, так что он записал диск с моей песней Raffaella. Однажды Джиппи предложил мне поехать с ним на Бора-Бора, остров в Тихом океане, где Дино Де Лаурентис выкупил участок для съемок своего фильма «Ураган» и создал там потом туристический поселок. Так что в декабре мы поехали на Бора-Бора и оставались там 20 или 25 дней. Тем временем меня начали искать в Италии, потому что диск с музыкой из передачи «Scommettiamo?» занял пятое место в хит-параде, и Майк решил представить меня публике. Так что я срочно вернулся в Милан и впервые появился на телевидении в качестве солиста.

Помню ли я? Я терял сознание от переживаний. Когда Майк вызвал меня на сцену, я начал выходить, споткнулся о ступеньку и упал. И Майк рассердился, как зверь, потому что из-за этого нам пришлось записывать эпизод повторно. В тот день родился исполнитель Тото Кутуньо.

Тем временем Челентано исполнил очень важную твою песню, Soli. Как это получилось?

Получилось так, что Челентано попросил песню у Кристиано Минеллоно, замечательного поэта-песенника, с которым я познакомился в «Curci». Мы принесли ему три: Soli, Amore no и Non è. Адриано взял все три, а Soli попала на первое место в хит-параде и оставалась там много недель. Тогда Адриано заказал нам целый диск, который вышел под заглавием Un po' artista un po' no.

Среди авторов Soli присутствует также Мики Дель Прете.

Да, как автор текста. На самом деле, текст весь принадлежит Минеллоно, а музыка - мне.

Ты рассказывал, что на текст [из статьи может показаться, что речь идет о Soli, но на самом деле тут говорится про Il tempo se ne va, прим. пер.] тебя вдохновила конкретная ситуация.

Да, мы с Адриано были в Азиаго, и с нами была также Розита, со своими подругами, и она ходила перед нами в маминых платьях. Увидев ее в таком виде, Адриано велел ей переодеться и смыть косметику, но она шутила, не воспринимала это серьезно. Тогда он посмотрел на меня и сказал громко: «Черт возьми, как летит время: когда она так выглядит, то кажется взрослой женщиной, хотя ей всего 14 лет». Это замечание меня поразило, я позвонил Минеллоно и описал ему ситуацию.

С Тони Миммсом, который в то время делал для Челентано аранжировки.

Через год, в 1980, ты победил на фестивале в Санремо с Solo noi. Что ты помнишь из этого фестиваля?

Прежде всего финал. Я спел, снял пиджак и остался в черной рубашке. Честно говоря, хотел уже уходить в гостиницу. И тут представители моей фирмы звукозаписи мне говорят: «Никуда не уходи, оставайся здесь». И в конце концов меня вызвали на сцену, потому что я победил. Я вышел в рубашке, в полной растерянности, и снова спел песню. Я очень волновался, это видно на видео. Когда я пел, у меня на глазах были слезы, потому что в тот момент я думал о своей матери, которая недавно умерла.

Тогда певцы выступали под минусовку, не было оркестра...

Да, но пели вживую. И я ужасно боялся, как обычно.

Да, потому что на самом деле я не певец, а автор. Часто на Санремо я не попадаю в ноты. Потом я такой неуклюжий, из-за своей застенчивости я кажусь неприятным, и таким меня считают до сих пор.

1980 год был одним из лучших для тебя: Solo noi, Francesca non sa занимает первое место на фестивале в Токио, телевизионная заставка Flash, участие в Фестивальбаре с Innamorati, Olympic Games Мигеля Бозе. И что было дальше?

Ну, до тех пор у меня не было много денег, хотя, чтобы меня успокоить, Грамитто Риччи всегда мне говорил: «Все это придет». Когда мне вручили первый чек, я прочитал там 6 миллионов и сказал себе: «Ну ничего ж себе: ШЕСТЬ миллионов!» Потом пригляделся лучше и увидел, что их шестьдесят! Мне это показалось невероятным: «Шестьдесят миллионов? Что я на них куплю? Америку, не иначе!»

1980 был вершиной пути к успеху, который продолжался почти 20 лет. Как изменилась твоя творческая манера?

Сильно изменилась. Если подумать, Africa - это джазовая вещь. Послушай [играет на фортепиано]. Слышишь? Эта гармония, эта последовательность аккордов, - по сути это джаз. Я вышел из этой школы. Потом вдруг я почувствовал себя популярным автором.

И как ты стал, как ты говоришь, популярным автором?

Иногда ты делаешь коктейль и кладешь внутрь то, о чем другие не имеют представления. Мне всегда нравилось быть гибким. Да, я стал популярным, благодаря лирическим песням, и публика отождествляет меня с этим жанром, но на протяжении своей карьеры я делал разное: Olympic Games, например, - это вещь для дискотеки, Santa Maria de Portugal записали «Chocolat's».

Ты готов говорить о песне, с которой ты, так сказать, связан на всю жизнь?

L'italiano? Я был в Торонто, с концертом, зал переполнен. В конце я попросил погасить свет на сцене, потому что хотел видеть глаза своей публики. Я увидел все эти итальянские лица и сказал им: «Я многим вам обязан, той любви, которую вы мне дарите каждый вечер, и мне кажется, что я должен написать для вас песню - песню с итальянской физиономией, как вот у этого господина, и у этого». Когда концерт закончился, мы пошли ужинать в «Rosemary», итальянский ресторан, и стали там петь. Я взял в руки гитару и сымпровизировал фразу: «Позвольте мне петь, с гитарой в руках...» Я пробовал снова и снова, потом мне пришла в голову заключительная строка: «...sono un italiano!» Я попросил лист бумаги и записал ноты. Приехав в Милан, я позвонил Минеллоно и сказал ему, что мы должны сделать эту песню. И он создал шедевр.

Да, и мы принесли ее Челентано, который работал над фильмом «Укрощение строптивого». Но он от нее отказался: «Эту песню я петь не буду. Она слишком личная». В самом деле, в том тексте, который мы ему предлагали, были слова: «Позвольте мне петь, с гитарой в руках, позвольте мне петь, я - Адриано». Так что ничего не получилось. Но он попросил меня написать песню для фильма, и мы ему дали Innamorata incavolata a vita, которую он вставил в финальную сцену, где прыгает в постель к Орнелле Мути.

Но меня заклинило на Челентано, и тогда мне пришла в голову странная идея: отправить в Санремо с этой песней Джиджи Сабани, который бы подражал Челентано. Я поговорил об этом с Дино Витолой, который в тот период работал со мной. Дино эта идея понравилась, так что он отнес песню Равере. Было лето, лето 1982, когда итальянская сборная по футболу выиграла Чемпионат мира. Равера, послушав песню, пришел в восторг и сказал, что в Санремо с нею должен идти я, а не Сабани. Представь себе, что я в фестивале не хотел больше участвовать, потому я его уже выиграл.

На сцене театра «Аристон» меня забросали цветами. Энтузиазм был невероятный. На следующий день был референдум Totip, и, если судить по нему, то я оказался бесспорным победителем.

Позже в том же году после Un'estate con te ты расторг контракт с «Carosello». Вы поссорились?

Нет, не ссорились; напротив, мы с Грамитто Риччи стали компаньонами, мы на 50% создали издательство «Number Two». Я никогда не поссорился бы с Грамитто: это был исключительный человек, я любил его, как отца. Он был очень чутким и проницательным, и, хотя он ничего не понимал в музыке, у него был дар от Бога в распознавании талантов. Он открыл много выдающихся артистов, от Габера до Васко Росси.

Но ты оставил «Carosello» и ушел в «Baby Records» Фредди Надджара. Почему?

Потому что Фредди Надджар был для меня богом.

Он был первым главой фирмы звукозаписи в Италии, который вложил миллионы в телевидение...

Вот именно. И я хотел работать с ним. Он был великим человеком, я им был очарован. Для того, чтобы работать с ним, я отказался от кучи денег, которые предлагала мне EMI.

Это правда, с ним я выпустил только Serenata и был разочарован. Фредди заключил со мной контракт на три года, но он также сказал мне, что, если мне что-то не понравится, он меня отпустит. И я ушел.

Он сильно хотел манипулировать мной, в том числе в зале. Совал нос повсюду: «Нет, нет, не делай так, спустись пониже, нет, поднимись повыше. Нет, эта вещь мне не нравится, дай мне послушать что-нибудь другое». Я не привык к такому обращению, оно меня расстраивало. Короче, Фредди слишком сильно лез в дела артистов. И при этом в музыке он ничего не понимал, хотя в своем деле он был молодцом. И я от него ушел.

Вдруг, в 1984, ты опять стал работать с Паллавичини. Как вы сблизились снова?

Получилось так: я позвонил ему, чтобы поздравить с Рождеством, как делал каждый год. Помню, что он играл в бридж и был в плохом настроении. Я сказал ему: «Вито, я написал одну песню, ты не хочешь поучаствовать со мной в Санремо?» А он заплакал. Тогда я сел в машину, приехал к нему в горы, в Кавалезе, где у него была вилла, и дал ему послушать Serenata. Он добавил туда слово или два, и мы вместе участвовали в фестивале, где заняли второе место.

Вы снова стали работать вместе, но это было ненадолго...

Да, мы снова стали работать, но он продолжал вести себя, как диктатор.

Да, но я был уже другим. Тогда я сказал ему: «Вито, я тебя люблю, но я не могу больше тебя выносить. У меня есть душа, я не позволю тебе так над собой издеваться». Потом мы еще виделись, иногда встречались у фортепиано, даже написали песню для фестиваля «Zecchino d'oro» [Signor Meteo, прим. автора].

Он был чудом, талантом от природы. У него я научился писать тексты.

Стоит подчеркнуть это: многие тексты твоих самых красивых песен ты написал сам...

Да, потому что я автор. Я пишу песни, и уже много лет тексты - тоже мои. Я делаю сам аранжировки, сам издаю. Короче говоря, все делаю сам, более авторской песни и быть не может.

Паллавичини научил тебя писать тексты. А как ты научился аранжировке?

У Пинуччо Пираццоли, с которым я много работал. На телевидение я его привел. Эта студия, в которой мы сейчас разговариваем, сейчас моя, а раньше принадлежала Пинуччо. Тогда он делал аранжировки дисков для Челентано, и я многому научился, наблюдая за ним.

Я не учился этому, но зато у меня есть масса идей, что компенсирует мои технические недостатки.

1987 был еще одним невероятным годом для тебя. В Санремо ты представил четыре песни: Figli, Io amo (Фаусто Леали), Il sognatore (Пеппино Ди Капри) и Canzone d'amore («Рикки э повери»). Ты также написал Io per le strade di quartiere для Франко Калифано. Все хотели петь твои песни, что случилось?

Уже распространилось мнение: «Обратимся к Кутуньо, он пишет вещи для Санремо». Но на самом деле это было не так: я писал песни, вот и все.

Как мы уже говорили раньше, критика твоего успеха не признала...

Итальянские журналисты за всю мою карьеру порадовали меня только раз - когда я выступил в парижской «Олимпии». Представь себе, что в тот вечер театр был переполнен, и в первом ряду сидели все звезды французской эстрады. Но RAI сообщила об этом в новостях чисто случайно: директор редакции, кажется, Фрайезе, послал кого-то на концерт, и на следующий день они показали сюжет. Я храню его до сих пор, потому что это случай скорее уникальный, чем редкий. Для остальных я по-прежнему остаюсь Тото Кутуньо, который спекулирует на чувствах людей. Но я клянусь тебе: все, что я пишу, я пишу от души. Я так устроен. Если ты проверишь отчеты SIAE [итальянское общество по защите авторских прав, прим. пер.] и увидишь, какими миллионными тиражами продаются мои песни, и если ты серьезный журналист, не возникнет ли у тебя хотя бы сомнение, что хоть что-то хорошее я создал? Я хотел бы, чтобы на этот вопрос мне ответил (выберем одного наугад) Марио Луццато Феджиц.

Но почему ты так переживаешь, если кто-то вроде Феджица тебя не ценит?

Потому что на самом деле Феджиц меня обожает: мне рассказывали, что, когда он устраивает дома вечеринки с друзьями, он берет в руки гитару и начинает наигрывать мои песни. И почему тогда, когда он что-то пишет обо мне, он не пишет об этом? Он прекрасно знает, что писать простые песни невероятно трудно. Если писать в стиле Гуччини, Фоссати, Баттиато - артистов, которых я уважаю, - это может быть обманом, потому что может исходить из головы, из расчета. Но сказать «я тебя люблю» - просто, как это делаю я, - и достучаться до сердец людей, не так уж легко.

То есть так называемая авторская песня тебя не интересует?

Конечно, иногда мне хотелось бы написать что-то более сложное, более утонченное, но я знаю, что не способен на такое. Я признаю, что я невежествен, не учился, ошибаюсь в формах сослагательного наклонения, но, когда я пишу песню, я не замечаю преград. Иначе не получилось бы так, чтобы половина Европы знала мои песни наизусть. На них росли поколения, в России мои песни есть в школьных учебниках. Так мне говорили.

А как насчет истории с «вечно вторым»? В Санремо ты шесть раз занимал второе место, это почти рекорд...

Конечно, меня это раздражает. Быть шесть раз вторым - это немного слишком, мне кажется. Кое-какие подозрения возникают.

В каком году ты получил наибольшее удовлетворение?

С Рэем Чарльзом [1990, Кутуньо участвовал в фестивале с Gli amori, прим. автора]: все говорили, что я должен был победить. Но победили «Pooh». Ради Бога, это настоящие профессионалы, но, если хочешь, я тебе дам послушать запись реакции публики: они аплодировали мне десять минут, чего никогда не случалось в истории фестиваля.

ГОРДОСТЬ И ПРЕДУБЕЖДЕНИЕ

БЕСЕДА МАУРИЦИО БЕКЕРА С ТОТО КУТУНЬО