вернуться к самому себе

Слухи ходили невероятные: Тото Кутуньо приехал с шестью секретарями, личным поваром, телохранителями... Журналистов не подпускает к себе на пушечный выстрел... Несдержан, капризен, груб... Словно подтверждая эти слухи, в памяти всплывал разговор о Кутуньо с критиком болонского издания «Иль Ресто дель Карлино» Уберто Пьерони, который приезжал в Советский Союз в качестве клавишника группы Риккардо Фольи. «Он, бесспорно, талантливейший композитор,— говорил мне тогда Уберто,— но как певец... Некоторые полагают, что Тото поет свои песни не потому, что ему не нравится, как это делают другие, а совсем наоборот: он использует мастерство известных певцов — от Челентано до Матье — для того, чтобы при своих не выдающихся, прямо скажем, вокальных данных выступать на концертах и выпускать пластинки».

И хотя Пьерони сказал, что это не более чем мнение, на образ «чародея итальянской мелодии», «скромного сентиментального парня» упала некая тень... Понятно, что подтвердить или опровергнуть эти слухи и мнения могла только встреча с самим музыкантом. Тото сидел за столом в артистической и со скучающим видом подписывал свои фотографии. Увидев нас, он встал и пошел навстречу. И вот передо мной — высокий, смуглый человек. Взгляд его насторожен, и в то же время кажется, что он смущается. В нем одновременно чувствуются и уверенность и растерянность — это верный признак южанина.

— Ты случайно не сицилиец? — спросил я, как-то интуитивно уловив (и это в дальнейшем подтвердилось), что к нему следует обращаться на «ты».

— Да, отец был сицилиец, а мама — тосканка. Но вот уже одиннадцать лет живу в Милане и женился на миланке.

— Ты посвятил своему отцу песню, называя его первым учителем...

— Так, наверное, и есть. Отец был большим почитателем музыки, сам играл на многих инструментах. Когда мне было 6—7 лет, он, укладывая меня спать, объяснял музыкальные азы: рассказывал вместо привычной сказки, что такое целая нота, четверть, восьмая и т. д. Я засыпал с мыслью, что мне это очень интересно. В 12—13 лет, когда я начал играть на фортепиано, у меня из-под пальцев самопроизвольно выходили небольшие вещицы. И отец говорил, что я, когда вырасту, смогу писать настоящие песни. В 17 —18 лет я написал свои первые песни, но они никому не понравились, ибо были слишком просты и романтичны.

— Романтизм и сентиментализм и сегодня являются основой твоих композиций, не так ли?

— Да, я говорю о жизни в романтической манере.

— А как бы ты мог определить свой стиль?

— Думаю, я один из немногих итальянских композиторов, которые пишут итальянскую музыку. И этим горжусь. Потому что сегодня в Италии все поголовно болеют американской и английской музыкой. Буквально все. Это не оставляющая ни на секунду мания. Я тоже люблю американскую и английскую музыку, но музыку хорошую. Когда я слушаю Стиви Вандера, у меня мурашки бегут по коже, потому что это великий артист. У таких людей, как он или Рэй Чарлз, многому можно поучиться. Но дело в том, что в Италии увлекаются всей английской и американской музыкой без разбора: и хорошей и плохой.

— А как появляются твои новые песни?

— Я встречаю много людей. А каждый человек — самостоятельный мир. Я очень люблю смотреть в глаза людям. Глаза — поразительное средство общения: можно ничего не говорить и прекрасно понимать друг друга. Для меня взгляд человека, пожатие руки — это истории, которые мне безмолвно рассказывают. Я накапливаю все эти эмоции и ощущения внутри себя, и, едва подхожу к фортепьяно — это может быть в момент грусти, радости, тоски,— песня уже рождена. Все мои лучшие песни были написаны за пять-десять минут.

— А какой, по-твоему, период переживает сегодня фестиваль в Сан-Ремо?

— Это бизнес. Борьба между дискографическими фирмами. От того фестиваля, каким он был когда-то, ничего не осталось.

— А сколько всего песенных конкурсов в Италии?

— Официальные таковы: январь — февраль — Сан-Ремо, март — «Зимний диск», потом — «Аддзурро», Сен-Винсент, за ними идут «Фестиваль-бар» и «Золотая гондола». Таковы значительные  конкурсы.

— А менее значительные?

— О, их сотни!

— А из официальных наиболее значительный все же Сан-Ремо?

— Да, Сан-Ремо. Здесь, выйдя на сцену совершенно неизвестным человеком, за три минуты можно стать звездой. За три минуты! Это невероятно. В прошлом году я написал песню «Мы сегодняшние ребята» для неизвестного молодого мексиканца Луиса Мигеля. В пятницу вечером он исполнил ее в Сан-Ремо. В субботу вечером он стал на фестивале вторым, а в воскресенье утром уже не мог выйти из гостиницы: ему не давали прохода поклонники и журналисты. Таков фестиваль в Сан-Ремо.

— А как ты сам чувствовал себя, оказавшись впервые на знаменитой сцене театра «Аристон»? Если не ошибаюсь, это было в 1981 году...

— Ты можешь представить! И радость, и паника, и волнение — все перемешалось во мне тогда. В тот год я стал победителем фестиваля. Но, честно говоря, на это не рассчитывал. Помню, уже снял пиджак и стоял за кулисами, разговаривая с кем-то, как вдруг ведущий объявил: «Песня-победительница (в Сан-Ремо побеждает не певец, а песня) — «Только мы» Тото Кутуньо».

Я этого не слышал. Мои дискографы (представители дискографической фирмы, выставлявшей в тот год Кутуньо на фестиваль,— Прим. автора) набросились на меня... А за ними — интервьюеры. Я ровным счетом ничего не понимал. Меня буквально вытолкнули на сцену... И я пел песню (таковы правила, победитель должен исполнить песню еще раз) в одной рубашке, пиджак я найти не мог. Я был похож на куклу... Ужас!

— А почему ты начал петь свои песни?

— Потому что в каждом человеке живут амбиции. В тебе они есть, во мне, во всех. Когда ко мне пришел большой успех как к композитору — мои песни исполняли многие артисты,— у меня появилось желание петь самому.

Мне говорили, что у меня интересный голос, хотя немного похожий на голос Челентано. «Почему ты не поешь? Почему ты не поешь?» Я, будучи робким и очень сдержанным, считал за лучшее оставаться за кулисами, способствовать успеху других, зарабатывать деньги и на сцене не показываться. Но амбиции говорили: «Попробуй! Попробуй! Попробуй!» И однажды представилась чудесная возможность. Известный в Италии ведущий Майк Бонджорно вел тогда телевизионную передачу «Каждый четверг». Майк Бонджорно прослушал меня и сказал: «Если не испугаешься, я выведу тебя в финальную передачу». Одна моя часть гово-рила: «Прекрасно!» Другая: «У-у-у». И та часть, которая говорила: «Прекрасно!», оказалась сильнее — я начал петь. Успех пришел тотчас же, поскольку я выступил тогда с песней «Донна, донна миа» («Моя женщина»). А потом просто появилась потребность петь, поскольку я принял участие в сан-ремовском фестивале, победил и отказаться уже не мог.

— Ты доволен тем, как твои песни исполняют другие певцы?

— Почти всеми. Я не буду говорить о тех, кто мне не нравится Это было бы не совсем красиво. Скажу лучше, кого я очень люблю. Я очень люблю Джо Дассена. Он вызывал неповторимые эмоции своим исполнением. Люблю Челентано. Он очень похож на меня, у нас много общего. Когда поет он, это все равно что если бы пеп я сам...

— А как у тебя с Адриано завязались отношения?

— В 1979 году в дискографической среде Италии прошел слух о Кутуньо и Палловичини, которые пишут для крупнейших зарубежных исполнителей и имеют успех во всех европейских странах. Дошел этот слух и до большого профессионала Челентано. Люди его «Клана» сказали: «Если они пишут вещи, имеющие большой успех за границей, почему бы им не писать для итальянских артистов?» И нам заказали песни. Я привез Челентано на прослушивание три песни, и все три он принял. Это были «Соли», «Аморе но» и «Нон э». Потом мы стали с ним друзьями. Я начал часто бывать у него дома, мы играли вместе в теннис. И когда мы узнали друг друга лучше, то поняли: у нас много общего. Мы, например, едины во взглядах на то, что касается дружбы, верности, преданности. Со временем наши творческие отношения стали более прочными, и я напи-сал для него полностью «лонг-плэй» «Ун по артист, ун по но» — восемь песен. Немного позднее я исполнил звуковое оформление его фильма. Сегодня Адриано поглощен кино, но, если он меня позовет, я тотчас же откликнусь и начну с ним работать.

— Как ты оцениваешь сегодняшнюю ситуацию в итальянской эстраде?

— Трудно судить, лучше или хуже стали песни по сравнению со вчерашним днем. Дело в том, что популярные песни можно сочинять, используя всего четыре аккорда. Но если ты намереваешься постоянно использовать эту простую формулу, приносящую успех,— это уже падение. Я, например, никогда не пробовал написать еще что-то вроде «Африки», поскольку это было бы повторением. После того, как я написал «Сопи», ничего похожего из-под моего пера больше не выходило. Единственное, что у меня вышло похожим — похожим на «Итальянца»,— это «Серенада». И то лишь потому, что так меня просили. Если ты делаешь свое дело с любовью и убеждением в своей правоте, то, разумеется, придут к тебе и деньги. Но деньги для меня второстепенны. Я пишу песни потому, что получаю от этого удовлетворение и удовольствие. Когда работаю, не размениваюсь...

В Италии я порой навлекаю на себя шквал критики. Она исходит от журналистов, которые полагают, будто итальянская музыка должна развиваться в каком-то определенном направлении. Я же хочу идти вперед, меняя звучность, аранжировку, ритмику. Однако мелодика при этом должна оставаться той же. Иначе я бы пошел против своей натуры, против души, если угодно. Увы, критики не могут этого осознать. Но мне, честно говоря, до них нет дела. Я все время писал и буду писать то, что подсказывает моя внутренняя гармония.

— А как проходит твой обычный день, когда у тебя нет концертов?

— Очень люблю спорт. Когда выдается возможность, играю в теннис. Летом занимаюсь подводным плаванием. Зимой катаюсь на лыжах. Безумно люблю скорость. У меня есть кроссовый мотоцикл, и в любую погоду я каждый день гоняю на нем по полчаса. Иногда играю в футбол, но редко. Меня не раз приглашали в сборную певцов Италии, где играют Пупо, Фольи, Могол, Эрос Рамаццоти и другие, но я отказывался, потому, что для меня футбол в первую очередь игра, отдых, а они превратили это начинание в постоянные тренировки, разработки схем, для них важны голы, они то и дело меняют тренеров — словом, это стало вто-рой работой. Я сказал «нет», потому что у меня работа одна — музыка, все остальное относится к хобби. Как проходит мой день? В Италии у меня жена, которую я обожаю. Ее зовут Карла. Мы проводим вместе, если удается, много времени. Спать ложусь обычно в пять утра — предпочитаю работать ночью, ночь для меня очень важное время суток, она настраивает на размышления. Но сплю я как все — 8—9 часов. Если ложусь в пять, то встаю соответственно в 1—1.30. Потом начинаются рабочие встречи. Поскольку я не только певец, но и композитор, часто приходится встречаться с артистами, для которых пишу, или же с их продюсерами.

Иногда меня навещают вместе со своими детьми брат и сестра. Мы отдыхаем, разговариваем, играем во что-нибудь. Моя жизнь, в общем, спокойная и нормальная. Я не хожу на светские вечеринки, не употребляю наркотиков, не напиваюсь. Вот, пожалуй, и все.

— Значит, при твоей жизни скучать тебе не приходится? Или же бывает?

— Мне бывает скучно, когда люди нисколько не понимают меня как человека. А я предпочитаю, чтобы меня оценивали именно как человека. Ведь музыка, профессионализм — все это проходит, а человек остается. Я никогда не улыбаюсь на публике, и это можно счесть за снобизм, за позерство. Но на самом деле это всего лишь проявление природной робости и сдержанности — ведь по происхождению я сицилиец, а все си-цилийцы — люди робкие... Я очень привязан к своей земле. Но неуемный характер заставляет очень много путешествовать. Хочется побывать везде. Через традиции, обычаи людей, которых я встречаю за границей, я обогащаю свой опыт. И тем не менее я крепко привязан к родине. Хотя порой бываю сильно удручен, потому что изменилась она, Италия, потому что изменились итальянцы. Мы становимся претенциозными, утрачиваем свои национальные ценности и качества, готовы каждый миг ссориться друг с другом. Жаль, ведь мы удивительная нация, мы народ, исполненный души, фантазии, мягкости, нежности. Сегодня в Италии быть мягким, нежным — грех. Похоже, что если ты человечен, то ты — последний человек. Если ты не увлекаешься наркотиками, если ты не панк, не одеваешься экстравагантно — все, ты уже старик. Не знаю, до какой степени правилен такой образ жизни. Не знаю. Должен сказать, что порой за границей мне бывает лучше, чем в Италии. Например, здесь, в СССР, я обнаружил у людей многие утраченные нами качества. Мне даже кажется иногда, что я снова в Италии 60-х годов, в Италии, где у молодежи на устах были искренние улыбки, где люди честно смотрели тебе в глаза, где тебе пожимали руку только те, кто тебя не предавал...

Андрей Мудров